Разговор с подсознанием
В лето после первого класса родители отправили меня в пионерский лагерь "Сенеж". Ребенком я была домашним, в середине 1 класса мне пришлось поменять школу и город, стресс был нешуточным, из круглой отличницы я превратилась в середнячка, вполне застенчивого: с трудностями переходного периода никто из взрослых мне не помог, приходилось справляться своими силами, которых не хватало, поэтому моя самооценка резко рухнула.
Девочек нашего отряда поселили в просторной комнате большого деревянного дома. Три окна, железные панцирные кровати в три ряда. Нас было человек 15-16, тумбочка была одна на двоих, по одной полочке на каждую.
Вожатая нашего отряда, молодая женщина, тоже жила в этой комнате, её кровать стояла отдельно в центре боковой стены, так что ей удобно было обозревать всю комнату.
В коллектив я не очень влилась, общественная жизнь меня не интересовала, я себя чувствовала отдельной ото всех, не то чтобы изгоем, но какой-то не такой. Все команды и задания я воспринимала как чужую волю, которой надо послушно повиноваться, при этом ощущала странное чувство вины за то, что не испытываю энтузиазма внутри нового коллектива. Мне очень хотелось домой, к бабушке, о чем я писала жалобные письма маме в надежде, что она проникнется сочувствием к моим переживания и заберет меня отсюда.
Не помню, был ли в этом лагере мой старший брат. По логике, его тоже должны были сюда отправить. Но его в моих переживаниях нет совсем. Даже если был, у него была совсем другая жизнь - ему было уже 11, совсем другой уровень событий.
В родительский день мама и папа приехали в лагерь, но забирать меня никто не собирался. Родители были оживлены, рассказали, что у них гостят сослуживцы по гарнизону в ГДР, привезли гостинцы оттуда. Мама дала мне коробочку гэдээровских конфет: в шестиугольной картонной коробке, стилизованной под ячейку пчелиных сот, лежали такие же шестиугольные карамельки с медовой начинкой. Рассасываешь коричневую оболочку, а внутри густая тянучка со вкусом меда.
В Советском Союзе тогда не было таких конфет вовсе, хотя в них не было ничего особенного, даже шоколада не было, зато в магазинах карамели было в избытке.
Однако всюду всё было одинаковым, ассортимент был привычный, довольно ограниченный, производилось всё в больших масштабах, все ходили в одинаковой одежде, ели одинаковую еду, читал одинаковые книги и т.п. Тогда ценилось то, что было в новинку, необычным.
А конфеты эти были необычные.
Съесть в один рот мне не приходило в голову. В семье все было про справедливости, я всегда делилась с братом, а он со мной. Даже если Сашка был тоже в этом лагере, значит, ему тоже привезли такие конфеты.
Мне хотелось угостить товарищей по отряду.
Но я стеснялась. Мне казалось неудобным ходить и предлагать всем эту коробочку с конфетами, как будто я таким образом выделялась из всех, а выделяться казалось некрасивым.
Я выбрала момент, когда в палате никого не было, достала коробочку, быстро обошла всю комнату, открывая тумбочки и выкладывая по две конфетки на каждую полочку. Подумала: вот откроют они дверку, увидят конфетки и обрадуются такому сюрпризу, и даже не догадаются, кто им сделал такой подарок.
Возле тумбочки вожатой я задумалась, но решила, что ей будет обидно, если у всех будут конфеты, а у неё нет. Поэтому открыла и её дверцу и положила туда конфетки.
Я готовила праздник. Внутри было радостное возбуждение от ожидания удивления девочек.
Как отреагировали девочки, я почему-то не помню. Совсем.
Потому что все перебила реакция вожатой.
Она открыла тумбочку. Увидела конфеты. И тоном, не обещавшим ничего хорошего, спросила:
- Кто лазил в мою тумбочку?
Было ощущение, что там что-то пропало, и меня должны за это наказать.
Сил признаться в том, что это я, у меня не нашлось. Мне было страшно, стыдно, горько, словно я совершила преступление.
Однако в моей тумбочке лежала коробочка с оставшимися конфетами как свидетель моего "преступления". Теперь я не знала, что с ней делать.
Очевидно, об этом знали другие девочки. По крайней мере, та, с которой у нас была тумбочка на двоих.
В отряде была девочка Маша. Красавица из тех, кто уверен в своей неотразимости и власти над окружающими. Коробочка эта удивительным образом оказалась у неё в руках. Кто забрал её из моей тумбочки, мне даже не пришло в голову узнавать.
Перед корпусом у меня на глазах она угощала моими конфетами мальчиков нашего отряда. Они восхищенно смотрели на неё, хозяйку диковинных конфет, её авторитет вырос ещё больше.
А Маша свысока посматривала на меня, понимая, что я ни слова не скажу в свою защиту, не потребую вернуть коробочку с конфетами, ведь я - "преступница". И победно улыбалась.
Это была вторая запомнившаяся ситуация, в которой я испытала беспомощную униженность. Хотела доставить радость другим, а попала в некрасивую, неловкую ситуацию, когда тебе приписали намерения, которых ты не имела.
Первая ситуация случилась за несколько лет до этого, когда у мамы случился конфликт с соседкой по квартире, в которой было две семьи. Соседка бросила в маму чашку, попала в лицо, осколки чашки разрезали ей бровь, из которой сочилась кровь. Я стояла рядом с мамой, мое сердце разрывалось от жалости к ней, она горько плакала. Хотелось её утешить, но мама была так глубоко в своих переживаниях, что не замечала меня. Я чувствовала себя лишней, ненужной со своим сочувствием. Мои чувства были не востребованы. Мое желание помочь маме тоже.
С тех пор ситуация эта повторялась в разных вариациях. Желая доставить другим радость, я совершала поступки странные, не вписывающиеся в понимание других. У кого-то это вызывало уважение. А порой бывало, что мое поведение принимали за услужливость и относились пренебрежительно. Меня это не удивляло. Долгое время я мечтала быть сиделкой и ухаживать за тяжелобольными людьми. Мне казалось это наивысшим смыслом - облегчать страдания другим.
Попав впервые к психологу, я стала открывать взгляд на себя со стороны, глазами других. Поняла, что сама определяла себя в услужение, следуя логике мамы, по которой женщина должна то, сё, пятое, десятое. Вспомнила об этом на днях, увидев в фб якобы вырезку из советской газеты, что должна сделать жена, придя домой: для кого-то это фейк, а меня буквально вырастили в этом.
Такое воспитание очень удобно для других. А мне счастья оно не принесло совсем.
Тогда у психолога во время одного из занятий, когда было нечто вроде медитации, я вдруг увидела картину: центр площади, заполненной народом, я стою на пьедестале, возвышаясь над другим, вроде памятника, но ощущение, что меня водрузили туда для наказания, порицания. Я протягиваю всем руку, как будто говорю "возьмите", а люди вокруг надо мной смеются, потешаются.
В тот момент я вспомнила свои ощущения, когда Маша протягивала мою коробочку мальчишкам и смеялась надо мной. И зарыдала горько-горько, словно выплакивая подавленные эмоции той семилетней девочки. Плакала я тогда несколько дней, психолог предложил мне индивидуальную консультацию, чтобы разобраться с этими эмоциями, но я не смогла ему рассказать весь тот ужас, который накопился за всю мою жизнь. Он понял, что я не приду, и дал мне притчу, распечатанную на принтере, из которой я поняла, что он и так понял, что со мной было. Мне этого сочувствия было достаточно.
Эта яркая картина потом часто вставала перед моими глазами в очередной раз, когда меня не понимали или пользовались моим желанием помочь и сделать что-то вместо других людей. Мне не тяжело, думала я. А события показывали, что и другому тоже не тяжело, и нужно было, чтобы сделал он сам, а не я.
Добро это было двуликим, потому что давало другому соблазн не делать того, что он должен был сделать.
Так постепенно я училась определять границу между немощью и ленью, между уважением и использованием, между мной и другими.
Сегодня ночью приснился мне сон.
Будто я попала в большую коммунальную квартиру, и в то же время, словно в госпиталь для ветеранов войны.
Иду я по коридору, двери в комнаты открыты, в каждой что-то происходит.
Вот на столе лежит на животе старый мужчина, сморщенная желтая кожа обтягивает кости. Он прикрыт одеялом. Рядом стоит женщина, то ли медсестра, то ли санитарка, и как будто обрабатывает какую-то рану на пояснице.
Дальше в комнате лежит старуха с всклокоченными волосами и полубезумным взглядом человека, который существует в какой-то параллельной реальности. Рядом тоже санитарка, которая её подмывает.
Я иду мимо этих комнат с немощными людьми и понимаю, что мне не по силам такой уход, что моя подростковая мечта быть нянечкой не свершилась не случайно: у меня нет достаточно ресурсов, чтобы заниматься этим целые дни.
Во сне мне захотелось сделать что-то, чтобы чувства вины за отсутствие сил не было.
Я достала кошелек, вытащила тысячу рублей, в одной из комнат увидела стопку чистой одежды, положила в середину этой стопки.
Затем пошла в другую комнату, как-то зная, что в ней живет тот, кого обрабатывали в первой комнате. Достала вторую тысячную купюру, подняла рубашку, лежащую сверху такой же стопочки одежды, увидела коробочку, вроде бы из-под ордена, сизую, картонную, но пустую, и положила свернутую бумажку в эту коробочку. Прикрыла рубашкой, подумала, вот он удивится, подумает, что положил и забыл. Даже пригладила рукой, ощущая жесткую крышку коробки под ладонью.
Но в это самое мгновение я вдруг сообразила, что эти стопки одежды приготовлены для скорбного дня.
Моя бабушка задолго до смерти приготовила одежду для гроба. Белую сорочку вроде ночной, коричневое платье, ненадеванное ни разу, хлопчатобумажные чулки и белые тапки на тонкой белой подошве, явно похоронные. Сложила и завернула в белую тряпицу.
Когда умерла мама, я открыла одежный шкаф и увидела белый целлофановый пакет, сквозь который была видна бумажка с надписью "на похороны". Там лежал синий мамин костюм, который она когда-то носила, белая блузка, белый платочек на голову.
Во сне я повернулась и кинулась к выходу из этой квартиры-госпиталя, как будто не нужно идти дальше и оставлять деньги в таких стопках одежды.
Но ни страха, ни стыда за это уже не испытывала, как когда-то, как прежде.
Жизнь научила меня уважать свои намерения. Я-то знаю, какой посыл у моих действий.
А что думают по этому поводу другие - то их личное дело.
Их мысли и чувства - внутри них самих.
Я в ответе только за свои, которые внутри меня.
Научилась не подмешивать в них чужие сомнения в себе, должные родить стыд.
Целая жизнь ушла на то, чтобы выправить вложенное мамой в детстве, научиться уважать себя, свои желания, свои чувства, перестать сомневаться в себе.
Сон этот пришел из глубин подсознания и как будто вернул меня в тот вечер, когда мама плакала, не обращая на меня внимания, поглощенная своими переживаниями, но словно поменял давнюю ситуацию, позволив мне обнять маму так, что она ощутила мое тепло и любовь. Как будто она приняла ту мою жалость, и это знание что-то поменяло после этого сна в реальности.
Откуда приходят сны, почему именно эти, почему именно сейчас?..
А вслед за этим сном приснился другой, светлый, радостный. И тоже странный. И тоже говорящий.
Но об этом позже.
Девочек нашего отряда поселили в просторной комнате большого деревянного дома. Три окна, железные панцирные кровати в три ряда. Нас было человек 15-16, тумбочка была одна на двоих, по одной полочке на каждую.
Вожатая нашего отряда, молодая женщина, тоже жила в этой комнате, её кровать стояла отдельно в центре боковой стены, так что ей удобно было обозревать всю комнату.
В коллектив я не очень влилась, общественная жизнь меня не интересовала, я себя чувствовала отдельной ото всех, не то чтобы изгоем, но какой-то не такой. Все команды и задания я воспринимала как чужую волю, которой надо послушно повиноваться, при этом ощущала странное чувство вины за то, что не испытываю энтузиазма внутри нового коллектива. Мне очень хотелось домой, к бабушке, о чем я писала жалобные письма маме в надежде, что она проникнется сочувствием к моим переживания и заберет меня отсюда.
Не помню, был ли в этом лагере мой старший брат. По логике, его тоже должны были сюда отправить. Но его в моих переживаниях нет совсем. Даже если был, у него была совсем другая жизнь - ему было уже 11, совсем другой уровень событий.
В родительский день мама и папа приехали в лагерь, но забирать меня никто не собирался. Родители были оживлены, рассказали, что у них гостят сослуживцы по гарнизону в ГДР, привезли гостинцы оттуда. Мама дала мне коробочку гэдээровских конфет: в шестиугольной картонной коробке, стилизованной под ячейку пчелиных сот, лежали такие же шестиугольные карамельки с медовой начинкой. Рассасываешь коричневую оболочку, а внутри густая тянучка со вкусом меда.
В Советском Союзе тогда не было таких конфет вовсе, хотя в них не было ничего особенного, даже шоколада не было, зато в магазинах карамели было в избытке.
Однако всюду всё было одинаковым, ассортимент был привычный, довольно ограниченный, производилось всё в больших масштабах, все ходили в одинаковой одежде, ели одинаковую еду, читал одинаковые книги и т.п. Тогда ценилось то, что было в новинку, необычным.
А конфеты эти были необычные.
Съесть в один рот мне не приходило в голову. В семье все было про справедливости, я всегда делилась с братом, а он со мной. Даже если Сашка был тоже в этом лагере, значит, ему тоже привезли такие конфеты.
Мне хотелось угостить товарищей по отряду.
Но я стеснялась. Мне казалось неудобным ходить и предлагать всем эту коробочку с конфетами, как будто я таким образом выделялась из всех, а выделяться казалось некрасивым.
Я выбрала момент, когда в палате никого не было, достала коробочку, быстро обошла всю комнату, открывая тумбочки и выкладывая по две конфетки на каждую полочку. Подумала: вот откроют они дверку, увидят конфетки и обрадуются такому сюрпризу, и даже не догадаются, кто им сделал такой подарок.
Возле тумбочки вожатой я задумалась, но решила, что ей будет обидно, если у всех будут конфеты, а у неё нет. Поэтому открыла и её дверцу и положила туда конфетки.
Я готовила праздник. Внутри было радостное возбуждение от ожидания удивления девочек.
Как отреагировали девочки, я почему-то не помню. Совсем.
Потому что все перебила реакция вожатой.
Она открыла тумбочку. Увидела конфеты. И тоном, не обещавшим ничего хорошего, спросила:
- Кто лазил в мою тумбочку?
Было ощущение, что там что-то пропало, и меня должны за это наказать.
Сил признаться в том, что это я, у меня не нашлось. Мне было страшно, стыдно, горько, словно я совершила преступление.
Однако в моей тумбочке лежала коробочка с оставшимися конфетами как свидетель моего "преступления". Теперь я не знала, что с ней делать.
Очевидно, об этом знали другие девочки. По крайней мере, та, с которой у нас была тумбочка на двоих.
В отряде была девочка Маша. Красавица из тех, кто уверен в своей неотразимости и власти над окружающими. Коробочка эта удивительным образом оказалась у неё в руках. Кто забрал её из моей тумбочки, мне даже не пришло в голову узнавать.
Перед корпусом у меня на глазах она угощала моими конфетами мальчиков нашего отряда. Они восхищенно смотрели на неё, хозяйку диковинных конфет, её авторитет вырос ещё больше.
А Маша свысока посматривала на меня, понимая, что я ни слова не скажу в свою защиту, не потребую вернуть коробочку с конфетами, ведь я - "преступница". И победно улыбалась.
Это была вторая запомнившаяся ситуация, в которой я испытала беспомощную униженность. Хотела доставить радость другим, а попала в некрасивую, неловкую ситуацию, когда тебе приписали намерения, которых ты не имела.
Первая ситуация случилась за несколько лет до этого, когда у мамы случился конфликт с соседкой по квартире, в которой было две семьи. Соседка бросила в маму чашку, попала в лицо, осколки чашки разрезали ей бровь, из которой сочилась кровь. Я стояла рядом с мамой, мое сердце разрывалось от жалости к ней, она горько плакала. Хотелось её утешить, но мама была так глубоко в своих переживаниях, что не замечала меня. Я чувствовала себя лишней, ненужной со своим сочувствием. Мои чувства были не востребованы. Мое желание помочь маме тоже.
С тех пор ситуация эта повторялась в разных вариациях. Желая доставить другим радость, я совершала поступки странные, не вписывающиеся в понимание других. У кого-то это вызывало уважение. А порой бывало, что мое поведение принимали за услужливость и относились пренебрежительно. Меня это не удивляло. Долгое время я мечтала быть сиделкой и ухаживать за тяжелобольными людьми. Мне казалось это наивысшим смыслом - облегчать страдания другим.
Попав впервые к психологу, я стала открывать взгляд на себя со стороны, глазами других. Поняла, что сама определяла себя в услужение, следуя логике мамы, по которой женщина должна то, сё, пятое, десятое. Вспомнила об этом на днях, увидев в фб якобы вырезку из советской газеты, что должна сделать жена, придя домой: для кого-то это фейк, а меня буквально вырастили в этом.
Такое воспитание очень удобно для других. А мне счастья оно не принесло совсем.
Тогда у психолога во время одного из занятий, когда было нечто вроде медитации, я вдруг увидела картину: центр площади, заполненной народом, я стою на пьедестале, возвышаясь над другим, вроде памятника, но ощущение, что меня водрузили туда для наказания, порицания. Я протягиваю всем руку, как будто говорю "возьмите", а люди вокруг надо мной смеются, потешаются.
В тот момент я вспомнила свои ощущения, когда Маша протягивала мою коробочку мальчишкам и смеялась надо мной. И зарыдала горько-горько, словно выплакивая подавленные эмоции той семилетней девочки. Плакала я тогда несколько дней, психолог предложил мне индивидуальную консультацию, чтобы разобраться с этими эмоциями, но я не смогла ему рассказать весь тот ужас, который накопился за всю мою жизнь. Он понял, что я не приду, и дал мне притчу, распечатанную на принтере, из которой я поняла, что он и так понял, что со мной было. Мне этого сочувствия было достаточно.
Эта яркая картина потом часто вставала перед моими глазами в очередной раз, когда меня не понимали или пользовались моим желанием помочь и сделать что-то вместо других людей. Мне не тяжело, думала я. А события показывали, что и другому тоже не тяжело, и нужно было, чтобы сделал он сам, а не я.
Добро это было двуликим, потому что давало другому соблазн не делать того, что он должен был сделать.
Так постепенно я училась определять границу между немощью и ленью, между уважением и использованием, между мной и другими.
Сегодня ночью приснился мне сон.
Будто я попала в большую коммунальную квартиру, и в то же время, словно в госпиталь для ветеранов войны.
Иду я по коридору, двери в комнаты открыты, в каждой что-то происходит.
Вот на столе лежит на животе старый мужчина, сморщенная желтая кожа обтягивает кости. Он прикрыт одеялом. Рядом стоит женщина, то ли медсестра, то ли санитарка, и как будто обрабатывает какую-то рану на пояснице.
Дальше в комнате лежит старуха с всклокоченными волосами и полубезумным взглядом человека, который существует в какой-то параллельной реальности. Рядом тоже санитарка, которая её подмывает.
Я иду мимо этих комнат с немощными людьми и понимаю, что мне не по силам такой уход, что моя подростковая мечта быть нянечкой не свершилась не случайно: у меня нет достаточно ресурсов, чтобы заниматься этим целые дни.
Во сне мне захотелось сделать что-то, чтобы чувства вины за отсутствие сил не было.
Я достала кошелек, вытащила тысячу рублей, в одной из комнат увидела стопку чистой одежды, положила в середину этой стопки.
Затем пошла в другую комнату, как-то зная, что в ней живет тот, кого обрабатывали в первой комнате. Достала вторую тысячную купюру, подняла рубашку, лежащую сверху такой же стопочки одежды, увидела коробочку, вроде бы из-под ордена, сизую, картонную, но пустую, и положила свернутую бумажку в эту коробочку. Прикрыла рубашкой, подумала, вот он удивится, подумает, что положил и забыл. Даже пригладила рукой, ощущая жесткую крышку коробки под ладонью.
Но в это самое мгновение я вдруг сообразила, что эти стопки одежды приготовлены для скорбного дня.
Моя бабушка задолго до смерти приготовила одежду для гроба. Белую сорочку вроде ночной, коричневое платье, ненадеванное ни разу, хлопчатобумажные чулки и белые тапки на тонкой белой подошве, явно похоронные. Сложила и завернула в белую тряпицу.
Когда умерла мама, я открыла одежный шкаф и увидела белый целлофановый пакет, сквозь который была видна бумажка с надписью "на похороны". Там лежал синий мамин костюм, который она когда-то носила, белая блузка, белый платочек на голову.
Во сне я повернулась и кинулась к выходу из этой квартиры-госпиталя, как будто не нужно идти дальше и оставлять деньги в таких стопках одежды.
Но ни страха, ни стыда за это уже не испытывала, как когда-то, как прежде.
Жизнь научила меня уважать свои намерения. Я-то знаю, какой посыл у моих действий.
А что думают по этому поводу другие - то их личное дело.
Их мысли и чувства - внутри них самих.
Я в ответе только за свои, которые внутри меня.
Научилась не подмешивать в них чужие сомнения в себе, должные родить стыд.
Целая жизнь ушла на то, чтобы выправить вложенное мамой в детстве, научиться уважать себя, свои желания, свои чувства, перестать сомневаться в себе.
Сон этот пришел из глубин подсознания и как будто вернул меня в тот вечер, когда мама плакала, не обращая на меня внимания, поглощенная своими переживаниями, но словно поменял давнюю ситуацию, позволив мне обнять маму так, что она ощутила мое тепло и любовь. Как будто она приняла ту мою жалость, и это знание что-то поменяло после этого сна в реальности.
Откуда приходят сны, почему именно эти, почему именно сейчас?..
А вслед за этим сном приснился другой, светлый, радостный. И тоже странный. И тоже говорящий.
Но об этом позже.