Olga (ajushka) wrote,
Olga
ajushka

Categories:

Разговор с подсознанием

В лето после первого класса родители отправили меня в пионерский лагерь "Сенеж". Ребенком я была домашним, в середине 1 класса мне пришлось поменять школу и город, стресс был нешуточным, из круглой отличницы я превратилась в середнячка, вполне застенчивого: с трудностями переходного периода никто из взрослых мне не помог, приходилось справляться своими силами, которых не хватало, поэтому моя самооценка резко рухнула.
Девочек нашего отряда поселили в просторной комнате большого деревянного дома. Три окна, железные панцирные кровати в три ряда. Нас было человек 15-16, тумбочка была одна на двоих, по одной полочке на каждую.
Вожатая нашего отряда, молодая женщина, тоже жила в этой комнате, её кровать стояла отдельно в центре боковой стены, так что ей удобно было обозревать всю комнату.
В коллектив я не очень влилась, общественная жизнь меня не интересовала, я себя чувствовала отдельной ото всех, не то чтобы изгоем, но какой-то не такой. Все команды и задания я воспринимала как чужую волю, которой надо послушно повиноваться, при этом ощущала странное чувство вины за то, что не испытываю энтузиазма внутри нового коллектива. Мне очень хотелось домой, к бабушке, о чем я писала жалобные письма маме в надежде, что она проникнется сочувствием к моим переживания и заберет меня отсюда.
Не помню, был ли в этом лагере мой старший брат. По логике, его тоже должны были сюда отправить. Но его в моих переживаниях нет совсем. Даже если был, у него была совсем другая жизнь - ему было уже 11, совсем другой уровень событий.
В родительский день мама и папа приехали в лагерь, но забирать меня никто не собирался. Родители были оживлены, рассказали, что у них гостят сослуживцы по гарнизону в ГДР, привезли гостинцы оттуда. Мама дала мне коробочку гэдээровских конфет: в шестиугольной картонной коробке, стилизованной под ячейку пчелиных сот, лежали такие же шестиугольные карамельки с медовой начинкой. Рассасываешь коричневую оболочку, а внутри густая тянучка со вкусом меда.

В Советском Союзе тогда не было таких конфет вовсе, хотя в них не было ничего особенного, даже шоколада не было, зато в магазинах карамели было в избытке.

Однако всюду всё было одинаковым, ассортимент был привычный, довольно ограниченный, производилось всё в больших масштабах, все ходили в одинаковой одежде, ели одинаковую еду, читал одинаковые книги и т.п. Тогда ценилось то, что было в новинку, необычным.
А конфеты эти были необычные.

Съесть в один рот мне не приходило в голову. В семье все было про справедливости, я всегда делилась с братом, а он со мной. Даже если Сашка был тоже в этом лагере, значит, ему тоже привезли такие конфеты.

Мне хотелось угостить товарищей по отряду.
Но я стеснялась. Мне казалось неудобным ходить и предлагать всем эту коробочку с конфетами, как будто я таким образом выделялась из всех, а выделяться казалось некрасивым.

Я выбрала момент, когда в палате никого не было, достала коробочку, быстро обошла всю комнату, открывая тумбочки и выкладывая по две конфетки на каждую полочку. Подумала: вот откроют они дверку, увидят конфетки и обрадуются такому сюрпризу, и даже не догадаются, кто им сделал такой подарок.

Возле тумбочки вожатой я задумалась, но решила, что ей будет обидно, если у всех будут конфеты, а у неё нет. Поэтому открыла и её дверцу и положила туда конфетки.

Я готовила праздник. Внутри было радостное возбуждение от ожидания удивления девочек.

Как отреагировали девочки, я почему-то не помню. Совсем.
Потому что все перебила реакция вожатой.

Она открыла тумбочку. Увидела конфеты. И тоном, не обещавшим ничего хорошего, спросила:
- Кто лазил в мою тумбочку?

Было ощущение, что там что-то пропало, и меня должны за это наказать.
Сил признаться в том, что это я, у меня не нашлось. Мне было страшно, стыдно, горько, словно я совершила преступление.

Однако в моей тумбочке лежала коробочка с оставшимися конфетами как свидетель моего "преступления". Теперь я не знала, что с ней делать.

Очевидно, об этом знали другие девочки. По крайней мере, та, с которой у нас была тумбочка на двоих.

В отряде была девочка Маша. Красавица из тех, кто уверен в своей неотразимости и власти над окружающими. Коробочка эта удивительным образом оказалась у неё в руках. Кто забрал её из моей тумбочки, мне даже не пришло в голову узнавать.

Перед корпусом у меня на глазах она угощала моими конфетами мальчиков нашего отряда. Они восхищенно смотрели на неё, хозяйку диковинных конфет, её авторитет вырос ещё больше.

А Маша свысока посматривала на меня, понимая, что я ни слова не скажу в свою защиту, не потребую вернуть коробочку с конфетами, ведь я - "преступница". И победно улыбалась.

Это была вторая запомнившаяся ситуация, в которой я испытала беспомощную униженность. Хотела доставить радость другим, а попала в некрасивую, неловкую ситуацию, когда тебе приписали намерения, которых ты не имела.

Первая ситуация случилась за несколько лет до этого, когда у мамы случился конфликт с соседкой по квартире, в которой было две семьи. Соседка бросила в маму чашку, попала в лицо, осколки чашки разрезали ей бровь, из которой сочилась кровь. Я стояла рядом с мамой, мое сердце разрывалось от жалости к ней, она горько плакала. Хотелось её утешить, но мама была так глубоко в своих переживаниях, что не замечала меня. Я чувствовала себя лишней, ненужной со своим сочувствием. Мои чувства были не востребованы. Мое желание помочь маме тоже.

С тех пор ситуация эта повторялась в разных вариациях. Желая доставить другим радость, я совершала поступки странные, не вписывающиеся в понимание других. У кого-то это вызывало уважение. А порой бывало, что мое поведение принимали за услужливость и относились пренебрежительно. Меня это не удивляло. Долгое время я мечтала быть сиделкой и ухаживать за тяжелобольными людьми. Мне казалось это наивысшим смыслом - облегчать страдания другим.

Попав впервые к психологу, я стала открывать взгляд на себя со стороны, глазами других. Поняла, что сама определяла себя в услужение, следуя логике мамы, по которой женщина должна то, сё, пятое, десятое. Вспомнила об этом на днях, увидев в фб якобы вырезку из советской газеты, что должна сделать жена, придя домой: для кого-то это фейк, а меня буквально вырастили в этом.

Такое воспитание очень удобно для других. А мне счастья оно не принесло совсем.

Тогда у психолога во время одного из занятий, когда было нечто вроде медитации, я вдруг увидела картину: центр площади, заполненной народом, я стою на пьедестале, возвышаясь над другим, вроде памятника, но ощущение, что меня водрузили туда для наказания, порицания. Я протягиваю всем руку, как будто говорю "возьмите", а люди вокруг надо мной смеются, потешаются.

В тот момент я вспомнила свои ощущения, когда Маша протягивала мою коробочку мальчишкам и смеялась надо мной. И зарыдала горько-горько, словно выплакивая подавленные эмоции той семилетней девочки. Плакала я тогда несколько дней, психолог предложил мне индивидуальную консультацию, чтобы разобраться с этими эмоциями, но я не смогла ему рассказать весь тот ужас, который накопился за всю мою жизнь. Он понял, что я не приду, и дал мне притчу, распечатанную на принтере, из которой я поняла, что он и так понял, что со мной было. Мне этого сочувствия было достаточно.

Эта яркая картина потом часто вставала перед моими глазами в очередной раз, когда меня не понимали или пользовались моим желанием помочь и сделать что-то вместо других людей. Мне не тяжело, думала я. А события показывали, что и другому тоже не тяжело, и нужно было, чтобы сделал он сам, а не я.
Добро это было двуликим, потому что давало другому соблазн не делать того, что он должен был сделать.

Так постепенно я училась определять границу между немощью и ленью, между уважением и использованием, между мной и другими.

Сегодня ночью приснился мне сон.

Будто я попала в большую коммунальную квартиру, и в то же время, словно в госпиталь для ветеранов войны.

Иду я по коридору, двери в комнаты открыты, в каждой что-то происходит.
Вот на столе лежит на животе старый мужчина, сморщенная желтая кожа обтягивает кости. Он прикрыт одеялом. Рядом стоит женщина, то ли медсестра, то ли санитарка, и как будто обрабатывает какую-то рану на пояснице.

Дальше в комнате лежит старуха с всклокоченными волосами и полубезумным взглядом человека, который существует в какой-то параллельной реальности. Рядом тоже санитарка, которая её подмывает.

Я иду мимо этих комнат с немощными людьми и понимаю, что мне не по силам такой уход, что моя подростковая мечта быть нянечкой не свершилась не случайно: у меня нет достаточно ресурсов, чтобы заниматься этим целые дни.

Во сне мне захотелось сделать что-то, чтобы чувства вины за отсутствие сил не было.
Я достала кошелек, вытащила тысячу рублей, в одной из комнат увидела стопку чистой одежды, положила в середину этой стопки.

Затем пошла в другую комнату, как-то зная, что в ней живет тот, кого обрабатывали в первой комнате. Достала вторую тысячную купюру, подняла рубашку, лежащую сверху такой же стопочки одежды, увидела коробочку, вроде бы из-под ордена, сизую, картонную, но пустую, и положила свернутую бумажку в эту коробочку. Прикрыла рубашкой, подумала, вот он удивится, подумает, что положил и забыл. Даже пригладила рукой, ощущая жесткую крышку коробки под ладонью.

Но в это самое мгновение я вдруг сообразила, что эти стопки одежды приготовлены для скорбного дня.

Моя бабушка задолго до смерти приготовила одежду для гроба. Белую сорочку вроде ночной, коричневое платье, ненадеванное ни разу, хлопчатобумажные чулки и белые тапки на тонкой белой подошве, явно похоронные. Сложила и завернула в белую тряпицу.

Когда умерла мама, я открыла одежный шкаф и увидела белый целлофановый пакет, сквозь который была видна бумажка с надписью "на похороны". Там лежал синий мамин костюм, который она когда-то носила, белая блузка, белый платочек на голову.

Во сне я повернулась и кинулась к выходу из этой квартиры-госпиталя, как будто не нужно идти дальше и оставлять деньги в таких стопках одежды.

Но ни страха, ни стыда за это уже не испытывала, как когда-то, как прежде.

Жизнь научила меня уважать свои намерения. Я-то знаю, какой посыл у моих действий.
А что думают по этому поводу другие - то их личное дело.
Их мысли и чувства - внутри них самих.
Я в ответе только за свои, которые внутри меня.
Научилась не подмешивать в них чужие сомнения в себе, должные родить стыд.

Целая жизнь ушла на то, чтобы выправить вложенное мамой в детстве, научиться уважать себя, свои желания, свои чувства, перестать сомневаться в себе.
Сон этот пришел из глубин подсознания и как будто вернул меня в тот вечер, когда мама плакала, не обращая на меня внимания, поглощенная своими переживаниями, но словно поменял давнюю ситуацию, позволив мне обнять маму так, что она ощутила мое тепло и любовь. Как будто она приняла ту мою жалость, и это знание что-то поменяло после этого сна в реальности.

Откуда приходят сны, почему именно эти, почему именно сейчас?..

А вслед за этим сном приснился другой, светлый, радостный. И тоже странный. И тоже говорящий.
Но об этом позже.
Tags: сны, я
Subscribe

Posts from This Journal “сны” Tag

  • Второй говорящий сон

    Как горная река бурлит порогами и водопадами, преодолевая препятствия, а потом достигает широкой равнины и течет неспешным спокойным течением, так и…

  • Сон и явь, или причуды подсознания

    Снится мне сегодня сон, будто я оказываюсь временно в каком-то жилище - то ли отпуск, то ли командировка какая-то, - не на одну ночь. Есть какие-то…

  • Одесское

    На майские всё-таки отправилась в Одессу, очень уж люблю этот город. Погода была, на удивление, не очень хороша: часто шёл дождь, что не мешало мне…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments