Почтовый роман (25)
Чё-то вляпала письма Олега раньше времени:))) Нарушила хронологию событий.
Февральская встреча с одноклассником Володей совсем не показалась мне судьбоносной. Восприняла его как человека с войны, да. Нам, выросшим в мирное время, было дико узнавать о смерти тех, кто только что стоял рядом. В прессе ничего про Афганистан не говорилось, словно ничего там не происходило. Поэтому живые рассказы поражали, внушали уважение. Наши ровесники по сравнению с ним казались мальчишками, жизни не знающими. Вчувствовалась в него. Как в любого, с кем общаюсь, пропускаю услышанное через себя. Рассказала об этой встрече Саше, конечно. А он, как оказалось, словно почувствовал, что случится потом: ревновал меня сильно, решив, что я выйду замуж не за него, а за Володю.
Как он мог это предугадать, если мне это и в голову не могло тогда прийти, я вовсе не влюбилась в Володю? Я любила Сашу. Уже тогда он внутри себя уступил меня другому? Ведь ничто не предвещало такого исхода.
Единственная моя, здравствуй!
Почта опять умножила твои письма, наверное. Сегодня их - целых четыре. Значит, не зря так ждал почтальона с почты.
Родная моя, прости мне то письмо. Я писал его - даже не могу объяснить, в каком состоянии. Знал, что тебе будет больно, и всё равно писал, как будто во сне.
И не сомневался я в твоей любви. Просто я увидел тебя другую, раньше ведь ты не была в таком состоянии, и я не знал, что делать, и не подумавши хорошо, с плеча...
И всё-таки не такой уж я мудрый и умничка, нет. Дурак. Круглый. И слепой. Натыкаюсь везде на стенки и бьюсь в них головой, считая, что делаю правильно. Увы, это не всегда правильно, вернее, почти всегда неправильно. Возомнил о себе, что могу если не всё, так многое. Учиться мне и учиться у жизни и на своих ошибках.
А это иногда очень тяжело - сомнения. Я, Оля, мальчишка, и очень боюсь потерять тебя, уйди ты - и может быть, я снова опущусь в того себя, каким был. И ведь знаю, что этого не будет - никогда, и всё равно бывают минуты (т.е. были), когда что-то подкрадывается к мыслям и шепчет совcем другое, что думаешь и знаешь. Вот в таком состоянии и писал то письмо.
Глупый я.
А Эм (*моя подруга - А.)</i>... Ей сделать меня своим не под силу. Потому что я - это ты, а ты -это я. И ты становишься моей совестью.
И её темперамент... Я мог тогда ошибаться, и так оно было, наверное. Ты была с ней намного ближе, чем я, и если он не проявился в ней до этого времени, то увы...
Жаль мне её. Она могла бы принести кому-нибудь из нас много счастья. Дай Бог разогреть её кому-нибудь.
И ещё. Я, наверное, не смог бы, как Вовка - либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Потому что неверно все это, мне кажется. Два берега, а между ними - ничего. Нужно, чтобы между ними хоть что-то было - цель другая, если он достиг этой, а вообще... А что вообще, даже не могу представить.
Страшно людям не верить.
И он скоро устанет от целей. Т.е. не от них, от пути к ним, искания их. Сил не хватит. Всё-таки он - больше человек.
Впрочем, всё это - не совсем мое, есть и факты из жизни других, и ещё - ведь я его почти не знаю.
А насчет Афгана - там не такой уж и ад. Постараюсь найти роман-газету "Дерево в центре Кабула": читал его раньше, так там показана жизнь немного, хотя сами очевидцы её тоже не такой рисуют. В отпуске с Колиным другом встречался десантник, 18 месяцев там был, и три раза был ранен - плечо, рука и голова. Последний раз несколько дней пролежал в горах, пока не подобрали его вертолетчики. Его мать рассказывала, что с полгода примерно после дембеля ночью стрелял и гранаты бросал. И сейчас - как выпьет - не узнать его. Словно зверь.
Оль, я что-то не понял - как это "привыкать не делать ошибок"? Возможно ли такое - не ошибаться? Вовка и то ошибается. Ошибки - они всегда будут, такова жизнь, нельзя предугадать что-то заранее, ты ведь, кажется, и сама писала об этом. Вот постараться их исправить и извлечь из них урок, и притом самому - это уже другое дело.
Но впрочем, в чем-то можно их предупредить заранее, и обойти, стараться, чтобы их не было.
Как у тебя экзамены? Ищенко (*мой преподаватель по газовым лазерам, мы уже знали не только друзей, но даже преподавателей друг друга - А.)</i>, наверное, не сможет плохую оценку поставить, и ты ведь готовилась, у него рука не поднимется.
А у нас завтра семинар по аэродинамике, в субботу уже зачет. О, Боже! Спаси и сохрани!
Впрочем, от меня же всё будет зависеть.
А с Юрой - уже всё, наверное. Я и домой ему писать пробовал, чтобы ему переслали письмо, т.к. потерял адрес - без толку. Может, не всё ещё и пропало, и я не хочу, чтобы всё вот так ушло. Всё равно найду его. Изменился он здорово, наверное. Очень хочу его увидеть, каким он стал сейчас. Может, и не узнаю. Не виделись ведь полтора года.
Мы ведь даже и не поссорились. С Сердобска написал ему, он не ответил, потом потерял его адрес, думал, напишет - нет же.
А какими мы были друзьями! Даже ревновали к другим, честное свлово.
Мне кажется, что с ним и с тобой, а теперь ещё и с Лешкой, я мог быть самим собой.
Редкий он парень, Юрка.
Я вот тоже думаю, что лучше всего сначала к матери съездить. Она обидится, наверное.
Ей тоже от меня много досталось. Слишком беспокойным я рос. Часто вспыливал, как бензин - сразу же, даже не подумав, хорошо это или плохо, мог накричать на неё, обидеть, только она никогда не показывала, что обижается, а всегда старалась усмирить меня.
И к Кольке (*брату - А.) её ревновал. Почему-то всегда казалось, что ему она уделяет больше тепла и ласки, чем мне, и часто давал ей понять это, а она всё терпела, а иногда даже нарочно делала так, как думал я. Как мне было обидно тогда, до слез. И когда из дому ушел, думал со злорадством, вот мол, не любила меня, побегаешь теперь! Как же она переживала тогда, это лишь недавно я смог понять. Жестоким я был.
Впрочем, она на самом деле любила и любит меня больше Коли. Разве что Таня для неё дороже.
И стареть начала быстро. До сорока лет держалась, словно 35-летняя, т.е. в в 40 лет была такой, даже помоложе. И все удивлялись. А теперь болеет, и отчим ей жизнь попортил основательно.
Даже не знаю, какой он сейчас - отчим. Когда видел его в отпуске, казался потерянным для себя и для людей человеком, пьяницей, для которого вино дороже даже жены и детей. А теперь мать почему-то не упоминает о нем. Может, живет-таки у сестры своей в Казахстане.
Если бы не пил, был бы очень хорошим человеком. Слабый он. Но очень добрый, когда трезвый, когда же пьяный - чистый зверь. И специалист хороший, и как человек - очень чуткий, но... Вино всё в нем заливает. Как только выпьет - скандал, матери устраивает ревностные сцены, добивается, чтобы призналась, с кем изменила. Мне тоже это говорил, что вот моя мать твоя такая, и эдакая, а протрезвеет - спрашиваю его, только нахмурится и уходит.
Так хочется ему помочь, но как? Да и откликнется он на мой зов?
Не везет мне ни с отцом, ни с отчимом. Когда впервые отчима увидел, такое облегчение было - вот и у меня отец есть, настоящий, сильный, добрый, совсем не такой, как отец настоящий (а может его, настоящего, я плохо помню) - моя жизнь была в его руках однажды. На Новый год. И до сих пор перед глазами - торчащий качающийся в полу нож. Как сфотографировал его. На память.
И мать, как ни спрашивал, все не хочет рассказать мне о том вечере.
Что-то вспоминается одно грустное.
Кстати, поздравь меня с обновкой - вчера подтяжки купил. Смешно - помочи. От слова "помогать", наверное.
Вот и всё. Пойду-ка аэродинамикой займусь, балансировочные кривые выпрямлять.
Родная, любимая, ты моя боль потому, что люблю тебя, и боль от этого иногда необъяснимая. Но очень хорошая боль. Болею ведь - тобой.
И мучаюсь очень. Это всё потому, что тебя нет рядом.
Мне почему-то кажется, что любил тебя - всегда, просто год назад - не знал этого, а потом - не мог поверить. Думал, одно из многих моих увлечений, поэтому и не помог тебе полюбить меня.
Странно всё.
Любимая моя, родная, прости за это всё.
Целую тебя, Олененочек мой, в глаза твои такие родные.
Ласточка моя, я люблю тебя.
7.02
Оленька, родная моя, любимая, ласковая, самая нежная из всех женщин, я не дам уйти - ни тебе, ни мне. Ты веришь в это? И я верю.. И знаю.
Я люблю тебя, и даже сам не знаю, как. Нет таких слов, чтобы выразить всё это. Ты так глубоко во мне - всегда, никакими силами не заставить меня разлюбить тебя. Тогда останется вместо меня оболочка, остальное будет в тебе.
И вижу тебя так же ясно - даже сейчас, что кажется - галлюцинация всё это. Наступает ночь - я очень рад ей, можно окунуться в тебя, быть твоим, целовать такие нежные губы, и руки, и глаза-звезды, и быть твоим мужем и так - всю ночь. Теперь ты со мной - каждой ночью, я засыпаю - словно иду к тебе.
Я не знал, что так смогу полюбить тебя, не верил в свои силы и было страшно, запасы любви казались такими маленькими, что боялся их отдавать. Но если отдавал их, даже маленькими лучами, их сила была очень большой, её не понимали и уходили, оставляя одного в недоумении. Тебе же - потоки её, и она - неистощима, и ты принимаешь их, отдавая тем же. Я люблю тебя.
Это счастье. Это - Счастье.
Буду отдавать тебе свою силу, получая взамен силу гораздо большую.
Её много у меня, просто не верю иногда в её запасы, а её - океан, только пока из него вытекают лишь маленькие ручейки.
Её хватит для нас обоих.
Я целую тебя. Тогда - была всего лишь малюсенькая часть, силу их ты не знаешь.
Мне не верится, что я целовал тебя.
Родная моя девочка...
Без даты. Значит, Саше было не до этого:) Обычно он всегда её ставил.
Поясню про Эм - мою подругу Марину, с которой мы тесно продружили всю учебу в институте. Мы были с ней не разлей вода. Но однажды поссорились - причины не помню, - и не разговаривали почти неделю. Вся группа это заметила, пытались нас помирить. Особенно Серёжа С. Стал провожать меня до дома, от института минут 15 ходьбы. Я в него влюбилась. И когда мы с Мариной помирились, тут же поделилась с ней новостью. А она ... Стала с ним чаще общаться, словно захотела отбить его у меня. Я не борец, отошла в сторону, в итоге Серёжа стал провожать её. Жила она в Люберцах, это где-то час от института. Отношения у них не сложились: когда он сказал ей, что она ему нравится, она ответила, что как нравится, так и разонравится. Взрослой я поняла, что она таким образом меня "отбивала", чтобы моё внимание принадлежало ей полностью, ей никто столько внимания не уделял. Я ведь и ей письма писала длинные, когда ей было плохо. А Серёжа отнял бы мое время... Однокурсники побывали во Львове на практике, жили в общаге. Меня тогда не отпустили из ФИАНа с диплома. Когда ребята вернулись из Львова, И Серёжа, и Славик, тоже влюбленный в Марину в Москве, сказали: "Мы там пожили друг у друга на глазах, Марина оказалась такой холодной. С тобой намного теплее".
Февральская встреча с одноклассником Володей совсем не показалась мне судьбоносной. Восприняла его как человека с войны, да. Нам, выросшим в мирное время, было дико узнавать о смерти тех, кто только что стоял рядом. В прессе ничего про Афганистан не говорилось, словно ничего там не происходило. Поэтому живые рассказы поражали, внушали уважение. Наши ровесники по сравнению с ним казались мальчишками, жизни не знающими. Вчувствовалась в него. Как в любого, с кем общаюсь, пропускаю услышанное через себя. Рассказала об этой встрече Саше, конечно. А он, как оказалось, словно почувствовал, что случится потом: ревновал меня сильно, решив, что я выйду замуж не за него, а за Володю.
Как он мог это предугадать, если мне это и в голову не могло тогда прийти, я вовсе не влюбилась в Володю? Я любила Сашу. Уже тогда он внутри себя уступил меня другому? Ведь ничто не предвещало такого исхода.
Единственная моя, здравствуй!
Почта опять умножила твои письма, наверное. Сегодня их - целых четыре. Значит, не зря так ждал почтальона с почты.
Родная моя, прости мне то письмо. Я писал его - даже не могу объяснить, в каком состоянии. Знал, что тебе будет больно, и всё равно писал, как будто во сне.
И не сомневался я в твоей любви. Просто я увидел тебя другую, раньше ведь ты не была в таком состоянии, и я не знал, что делать, и не подумавши хорошо, с плеча...
И всё-таки не такой уж я мудрый и умничка, нет. Дурак. Круглый. И слепой. Натыкаюсь везде на стенки и бьюсь в них головой, считая, что делаю правильно. Увы, это не всегда правильно, вернее, почти всегда неправильно. Возомнил о себе, что могу если не всё, так многое. Учиться мне и учиться у жизни и на своих ошибках.
А это иногда очень тяжело - сомнения. Я, Оля, мальчишка, и очень боюсь потерять тебя, уйди ты - и может быть, я снова опущусь в того себя, каким был. И ведь знаю, что этого не будет - никогда, и всё равно бывают минуты (т.е. были), когда что-то подкрадывается к мыслям и шепчет совcем другое, что думаешь и знаешь. Вот в таком состоянии и писал то письмо.
Глупый я.
А Эм (*моя подруга - А.)</i>... Ей сделать меня своим не под силу. Потому что я - это ты, а ты -это я. И ты становишься моей совестью.
И её темперамент... Я мог тогда ошибаться, и так оно было, наверное. Ты была с ней намного ближе, чем я, и если он не проявился в ней до этого времени, то увы...
Жаль мне её. Она могла бы принести кому-нибудь из нас много счастья. Дай Бог разогреть её кому-нибудь.
И ещё. Я, наверное, не смог бы, как Вовка - либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Потому что неверно все это, мне кажется. Два берега, а между ними - ничего. Нужно, чтобы между ними хоть что-то было - цель другая, если он достиг этой, а вообще... А что вообще, даже не могу представить.
Страшно людям не верить.
И он скоро устанет от целей. Т.е. не от них, от пути к ним, искания их. Сил не хватит. Всё-таки он - больше человек.
Впрочем, всё это - не совсем мое, есть и факты из жизни других, и ещё - ведь я его почти не знаю.
А насчет Афгана - там не такой уж и ад. Постараюсь найти роман-газету "Дерево в центре Кабула": читал его раньше, так там показана жизнь немного, хотя сами очевидцы её тоже не такой рисуют. В отпуске с Колиным другом встречался десантник, 18 месяцев там был, и три раза был ранен - плечо, рука и голова. Последний раз несколько дней пролежал в горах, пока не подобрали его вертолетчики. Его мать рассказывала, что с полгода примерно после дембеля ночью стрелял и гранаты бросал. И сейчас - как выпьет - не узнать его. Словно зверь.
Оль, я что-то не понял - как это "привыкать не делать ошибок"? Возможно ли такое - не ошибаться? Вовка и то ошибается. Ошибки - они всегда будут, такова жизнь, нельзя предугадать что-то заранее, ты ведь, кажется, и сама писала об этом. Вот постараться их исправить и извлечь из них урок, и притом самому - это уже другое дело.
Но впрочем, в чем-то можно их предупредить заранее, и обойти, стараться, чтобы их не было.
Как у тебя экзамены? Ищенко (*мой преподаватель по газовым лазерам, мы уже знали не только друзей, но даже преподавателей друг друга - А.)</i>, наверное, не сможет плохую оценку поставить, и ты ведь готовилась, у него рука не поднимется.
А у нас завтра семинар по аэродинамике, в субботу уже зачет. О, Боже! Спаси и сохрани!
Впрочем, от меня же всё будет зависеть.
А с Юрой - уже всё, наверное. Я и домой ему писать пробовал, чтобы ему переслали письмо, т.к. потерял адрес - без толку. Может, не всё ещё и пропало, и я не хочу, чтобы всё вот так ушло. Всё равно найду его. Изменился он здорово, наверное. Очень хочу его увидеть, каким он стал сейчас. Может, и не узнаю. Не виделись ведь полтора года.
Мы ведь даже и не поссорились. С Сердобска написал ему, он не ответил, потом потерял его адрес, думал, напишет - нет же.
А какими мы были друзьями! Даже ревновали к другим, честное свлово.
Мне кажется, что с ним и с тобой, а теперь ещё и с Лешкой, я мог быть самим собой.
Редкий он парень, Юрка.
Я вот тоже думаю, что лучше всего сначала к матери съездить. Она обидится, наверное.
Ей тоже от меня много досталось. Слишком беспокойным я рос. Часто вспыливал, как бензин - сразу же, даже не подумав, хорошо это или плохо, мог накричать на неё, обидеть, только она никогда не показывала, что обижается, а всегда старалась усмирить меня.
И к Кольке (*брату - А.) её ревновал. Почему-то всегда казалось, что ему она уделяет больше тепла и ласки, чем мне, и часто давал ей понять это, а она всё терпела, а иногда даже нарочно делала так, как думал я. Как мне было обидно тогда, до слез. И когда из дому ушел, думал со злорадством, вот мол, не любила меня, побегаешь теперь! Как же она переживала тогда, это лишь недавно я смог понять. Жестоким я был.
Впрочем, она на самом деле любила и любит меня больше Коли. Разве что Таня для неё дороже.
И стареть начала быстро. До сорока лет держалась, словно 35-летняя, т.е. в в 40 лет была такой, даже помоложе. И все удивлялись. А теперь болеет, и отчим ей жизнь попортил основательно.
Даже не знаю, какой он сейчас - отчим. Когда видел его в отпуске, казался потерянным для себя и для людей человеком, пьяницей, для которого вино дороже даже жены и детей. А теперь мать почему-то не упоминает о нем. Может, живет-таки у сестры своей в Казахстане.
Если бы не пил, был бы очень хорошим человеком. Слабый он. Но очень добрый, когда трезвый, когда же пьяный - чистый зверь. И специалист хороший, и как человек - очень чуткий, но... Вино всё в нем заливает. Как только выпьет - скандал, матери устраивает ревностные сцены, добивается, чтобы призналась, с кем изменила. Мне тоже это говорил, что вот моя мать твоя такая, и эдакая, а протрезвеет - спрашиваю его, только нахмурится и уходит.
Так хочется ему помочь, но как? Да и откликнется он на мой зов?
Не везет мне ни с отцом, ни с отчимом. Когда впервые отчима увидел, такое облегчение было - вот и у меня отец есть, настоящий, сильный, добрый, совсем не такой, как отец настоящий (а может его, настоящего, я плохо помню) - моя жизнь была в его руках однажды. На Новый год. И до сих пор перед глазами - торчащий качающийся в полу нож. Как сфотографировал его. На память.
И мать, как ни спрашивал, все не хочет рассказать мне о том вечере.
Что-то вспоминается одно грустное.
Кстати, поздравь меня с обновкой - вчера подтяжки купил. Смешно - помочи. От слова "помогать", наверное.
Вот и всё. Пойду-ка аэродинамикой займусь, балансировочные кривые выпрямлять.
Родная, любимая, ты моя боль потому, что люблю тебя, и боль от этого иногда необъяснимая. Но очень хорошая боль. Болею ведь - тобой.
И мучаюсь очень. Это всё потому, что тебя нет рядом.
Мне почему-то кажется, что любил тебя - всегда, просто год назад - не знал этого, а потом - не мог поверить. Думал, одно из многих моих увлечений, поэтому и не помог тебе полюбить меня.
Странно всё.
Любимая моя, родная, прости за это всё.
Целую тебя, Олененочек мой, в глаза твои такие родные.
Ласточка моя, я люблю тебя.
7.02
Оленька, родная моя, любимая, ласковая, самая нежная из всех женщин, я не дам уйти - ни тебе, ни мне. Ты веришь в это? И я верю.. И знаю.
Я люблю тебя, и даже сам не знаю, как. Нет таких слов, чтобы выразить всё это. Ты так глубоко во мне - всегда, никакими силами не заставить меня разлюбить тебя. Тогда останется вместо меня оболочка, остальное будет в тебе.
И вижу тебя так же ясно - даже сейчас, что кажется - галлюцинация всё это. Наступает ночь - я очень рад ей, можно окунуться в тебя, быть твоим, целовать такие нежные губы, и руки, и глаза-звезды, и быть твоим мужем и так - всю ночь. Теперь ты со мной - каждой ночью, я засыпаю - словно иду к тебе.
Я не знал, что так смогу полюбить тебя, не верил в свои силы и было страшно, запасы любви казались такими маленькими, что боялся их отдавать. Но если отдавал их, даже маленькими лучами, их сила была очень большой, её не понимали и уходили, оставляя одного в недоумении. Тебе же - потоки её, и она - неистощима, и ты принимаешь их, отдавая тем же. Я люблю тебя.
Это счастье. Это - Счастье.
Буду отдавать тебе свою силу, получая взамен силу гораздо большую.
Её много у меня, просто не верю иногда в её запасы, а её - океан, только пока из него вытекают лишь маленькие ручейки.
Её хватит для нас обоих.
Я целую тебя. Тогда - была всего лишь малюсенькая часть, силу их ты не знаешь.
Мне не верится, что я целовал тебя.
Родная моя девочка...
Без даты. Значит, Саше было не до этого:) Обычно он всегда её ставил.
Поясню про Эм - мою подругу Марину, с которой мы тесно продружили всю учебу в институте. Мы были с ней не разлей вода. Но однажды поссорились - причины не помню, - и не разговаривали почти неделю. Вся группа это заметила, пытались нас помирить. Особенно Серёжа С. Стал провожать меня до дома, от института минут 15 ходьбы. Я в него влюбилась. И когда мы с Мариной помирились, тут же поделилась с ней новостью. А она ... Стала с ним чаще общаться, словно захотела отбить его у меня. Я не борец, отошла в сторону, в итоге Серёжа стал провожать её. Жила она в Люберцах, это где-то час от института. Отношения у них не сложились: когда он сказал ей, что она ему нравится, она ответила, что как нравится, так и разонравится. Взрослой я поняла, что она таким образом меня "отбивала", чтобы моё внимание принадлежало ей полностью, ей никто столько внимания не уделял. Я ведь и ей письма писала длинные, когда ей было плохо. А Серёжа отнял бы мое время... Однокурсники побывали во Львове на практике, жили в общаге. Меня тогда не отпустили из ФИАНа с диплома. Когда ребята вернулись из Львова, И Серёжа, и Славик, тоже влюбленный в Марину в Москве, сказали: "Мы там пожили друг у друга на глазах, Марина оказалась такой холодной. С тобой намного теплее".